Андрей Могучий, худрук БДТ: если сегодня более пассионарная история происходит в YouTube...

Андрей Могучий, худрук БДТ: если сегодня более пассионарная история происходит в YouTube или TikTok, театр проиграет

0 23

Режиссер рассказал Business FM о новинках в репертуаре театра, порассуждал о том, приведет ли массовое увлечение сетью TikTok к деградации, а также подчеркнул: будущее театра и искусства в целом — за молодежью

Андрей Могучий, худрук БДТ: если сегодня более пассионарная история происходит в YouTube или TikTok, театр проиграет

Петербургский БДТ имени Товстоногова приехал в Москву на гастроли — самые масштабные в новейшей истории этого театра. В столицу привезли все самые значимые постановки из текущего репертуара, в том числе «Волнение» с Алисой Фрейндлих в главной роли. Труппа БДТ в ближайшие полтора месяца будет играть сразу на нескольких столичных сценах.

С художественным руководителем театра режиссером Андреем Могучим беседовала Александра Сидорова.

Добрый вечер, сегодня мы находимся в театре «Современник» на основной сцене на Чистых прудах, и здесь начинаются гастроли БДТ имени Товстоногова. Мы общаемся с художественным руководителем этого петербургского театра Андреем Анатольевичем Могучим. Андрей Анатольевич, в чем, на ваш взгляд, секрет настолько успешных гастролей? Я следила за сайтом, билеты на многие спектакли были распроданы за полтора месяца до начала гастролей с учетом того, что некоторые из них по второму разу, а то и по третьему приезжают в Москву.Андрей Могучий: Это, конечно, вопрос к тем людям, которые покупают эти билеты, я могу только предполагать. Во-первых, БДТ всегда был любимым, это легендарный театр. Сама аббревиатура и ореол такой — Большой драматический театр, я так понимаю, с давних-давних времен уже заложен какой-то такой тип восприятия петербургской культуры. Второе, наверное… видите, я все ищу какие-то прагматичные вещи, например, что пандемия сыграла свою роль. Мы ведь каждый год приезжаем, прошлый год мы пропустили из-за известных событий, так что это, может быть, некий голод по общению, по дружбе между нашими городами, между нашими театральными культурами. Меня это тоже удивило и порадовало, потому что не все спектакли впервые в Москве. Впервые в Москве три, что ли, наименования, сейчас могу ошибаться. В частности, «Губернатор» был уже два раза, на него, кстати говоря, быстрее всего и раскупили [билеты], как мне администрация докладывала. «Гроза» тоже два раза. «Волнение» — второй раз, тут хотя бы есть причина, Алиса Бруновна Фрейндлих, ну и текст Ивана Вырыпаева тоже имеет значение, безусловно. Ну а что скрывать, это радостно и приятно, значит, нас ждут, нас любят, с радостью постараемся соответствовать этим ожиданиям.

Концепция и, если можно так сказать, имидж этих гастролей в чем заключаются? Я обратила внимание на афиши с роботом. Казалось бы, БДТ и робот…

Андрей Могучий: Сначала была другая концепция. Скажем так, ее не было. В сентябре мы хотели привезти только два-три спектакля. Но в какой-то момент как раз встал вопрос концепции. После некоторого количества дебатов мы поняли, что единственной правдой и честной концепцией будет просто то, что мы привозим сюда репертуар, потому что нам негде играть. Как-то это просто и понятно.У вас ремонт уже полгода?Андрей Могучий: У нас ремонт, нам действительно негде играть. Действительно, театры, которые приютили нас в Питере, уже отчасти утомились нас без конца привечать, и поэтому мы кочующий, бродячий театр, как ни странно. Бродячий драматический театр. Москва — наиболее близкий к нам город из крупных городов, и это тот город, где есть площадки, которые могут поместить нас технически, причем не все спектакли. Для одного мы так и не смогли найти площадку и адаптировать его к московским пространствам.Для какого из спектаклей?Андрей Могучий: «Три толстяка».Он у вас действительно очень масштабный, там, по-моему, до 90 человек задействовано в каких-то сценах?Андрей Могучий: Честно говоря, вряд ли 90 человек. Но технически он на самом деле требует больших пространств, каких-то механических приспособлений. Был один вариант, но страшно дорогой, безумный: сыграть в театре Российской армии, но для этого пришлось бы переоборудовать сам театр. Седьмой эпизод этого спектакля будет показан 9 октября в кинотеатре «Художественный» как кинопоказ. Это единственный вариант как-то показать спектакль в Москве, хотя конечно, это не спектакль, а киноверсия какая-то. И даже не киноверсия, а кинопоказ. Все-таки надо ехать к нам и смотреть его в том месте, где его создали.

Я вам могу сказать еще про спектакль «Джульетта». Это одна из последних наших премьер двух эстонцев, моих давних друзей. Это Тийт Оясоо и Эне-Лийс Семпер. Это такие ребята, которые известны своим Театром № 99. Удивительный проект, небывалый масштаб даже для Европы, увлекательная история. Они приехали, сделали «Джульетту». Она довольно шумно идет, в прямом и переносном смысле. Я имею в виду, что и на сцене шумно, и вокруг шумно, потому что спектакль пользуется популярностью, на него быстро раскупаются билеты.

Ну и Муся Тотибадзе в Москве и в Питере очень популярна — и как актриса, и как певица.Андрей Могучий: И Муся Тотибадзе, да-да. Мусю Тотибадзе я заприметил, она работает у меня в другом спектакле в Театре наций. Когда они сказали, что нужна актриса не из БДТ, молодая, новая, которая никак не может сориентироваться в чужом пространстве, я сказал: вам надо Мусю, потому что она действительно не питерская, а московская, молодая. Им нужно было определенное жизнетворчество. Вот Муся такая и была: не в своей тарелке, чужой город, арендованная квартира, незнакомые артисты. Все незнакомое. И эту энергию они, насколько я понимаю, пытались и хотели использовать, и использовали.

Спектакль «Что делать?» я создал восемь лет назад. В Москве его не было. Но вот сейчас мы попробуем показать его здесь, тут тоже немножко технически не соответствует площадка, я его адаптирую. Переделаем его специально для «Гоголь-центра». Это [будет] в конце октября. Мне показалось уместным и время, и точка, в которой мы это показываем. Мне казалось, спектакль по Николаю Гавриловичу Чернышевскому будет сейчас уместен, и он действительно звучит очень современно. «Несолнечный город» — это спектакль Ромы Михайлова — математика, драматурга, писателя, перформера, философа, кинорежиссера, я не знаю, как его еще охарактеризовать.

И вашего соавтора по «Сказке про последнего ангела».Андрей Могучий: Он автор основного текста. Там были еще авторы, но главное движение было от Ромы Михайлова, и его популярность, как я вижу, растет, и в московских театрах он нарасхват. Посмотрим, что с этим получится у московских театров, потому что текст непростой, текст, требующий точного понимания самого Ромы, прежде всего. Он у нас поставил два спектакля в БДТ, я с радостью его пригласил, и в этих гастролях один из его спектаклей — «Несолнечный город». Его называют спектакль-рейв, мне очень не нравится это жанровое определение, можно так его назвать, потому что там все время танцуют. Но по сути, это, конечно, никакой не рейв, это какая-то двигательная медитация. И, сразу оговорюсь, там нет такого, когда говорят по очереди и громко со сцены, это не тот случай. И зрители сидят нестандартно, и актеры существуют нестандартно, и вообще все нестандартно. Но это соответствует именно Роме, и он сам это понимает, и сам это сделал. В общем, эти три спектакля впервые здесь будут.Почему они все под эгидой робота у вас в афише?Андрей Могучий: Автор этой афиши — Игорь Гурович, московский персонаж, мой давний-давний друг, который разрабатывал для нашего театра все афиши, плакаты, которые были до сей поры использованы. Здесь работала группа авторов, будут какие-то еще анимированные истории. Его ученики или соавторы примут участие. Почему он придумал робота? Красное туловище этого робота — фрагмент инсталляции под названием «Фанерный театр», которая была сооружена внутри БДТ к 100-летию театра и простояла почти год. Это такая удивительная штука, «концептуальный архитектурный объект», если правильно произносить. С одной стороны, это инсталляция, очень большая. «Фанерный театр» внутри другого театра. Внутри мы играли спектакли, в частности «Ночной писатель» Фабра был именно там, премьера [прошла] именно внутри этого театра.

Он получил какие-то архитектурные премии. Его делали три человека: это, во-первых, Александр Шишкин-Хокусай, мой соавтор. Правда, когда он мой соавтор, он просто Шишкин. Андрей Воронов, архитектор, и я, мы втроем придумывали в разных ипостасях эту историю. Ее очень трудно описывать, ее надо видеть, но вот Игорю показалось, что это круто, если вот эта история, этот фрагмент [будет изображен на афише]. То есть там был театр. Маленький, малюсенький театр. Михаил Борисович Пиотровский там читал лекцию о Коране, например, Лев Рубинштейн читал свои стихи. Какие-то такие вещи происходили в суперкамерном и суперэлитарном пространстве, несмотря на свою демократичность, потому что он такой фанерный и дешевый. Это уже Пиотровский определил, в программках написана его цитата «Соединяй, где соединяется, демократизм и элитарность». Я очень любил и люблю этот проект, со слезами мы его разбирали, и полтеатра плакало, несмотря на то, что все по-разному к нему относились.По поводу демократичности. На днях зашла на сайты перекупщиков, увидела, что, например, на «Волнение», которое открывает ваши гастроли, билеты у перекупщиков продаются по цене от 11 тысяч до 33 тысяч рублей. Кирилл Серебренников у себя в телеграм-канале опубликовал ссылки на перекупщиков, которые продают билеты на «Декамерон» за 80 тысяч рублей. Мы пытаемся понять, как, на ваш взгляд и по мнению ваших коллег, можно с этим бороться и насколько в Петербурге такая же плачевная ситуация с перекупщиками?Андрей Могучий: Я интересовался этими вопросами и поручал дирекции этим заниматься, но пока все безрезультатно. Это оказывается хитрее, сложнее, трудно бороться в одиночку. Сейчас директорский корпус наших театров — и московских, и питерских — объединился и изучает эту тему. Видите, она оказалась не такой простой. Достаточно мощные администраторы, менеджеры и продюсеры не могут победить, с моей точки зрения, достаточно простую вещь. Нет, не знаю почему. Это вопрос уже уголовный и процессуальный, этим должны заниматься какие-то компетентные органы. Почему они не занимаются или занимаются и не находят [виновных], не знаю, у меня нет объяснения, как с этим бороться, честно говоря. Но я думаю, что исключительно на поле законодательства.То есть театры со своей стороны в данной ситуации ничего не могут сделать?Андрей Могучий: Ничего не могут. Только предупреждать бесконечно в соцсетях: не делайте этого, не покупайте, не поддерживайте. Но это так же, как с пиратством трудно бороться, оно так или иначе все равно пролезает, примерно такая ситуация.Вернемся к гастролям. Вы почему-то решили, как мне показалось, сделать ставку в первую очередь на молодых актеров, из товстоноговских легендарных приехали мало кто, в частности Алиса Бруновна, но молодых больше. Кто они, насколько их имена известны или неизвестны Москве?Андрей Могучий: Есть смысл на этом акцентировать [внимание], потому что это будущее. Театр опирается на прошлое, но смотрит в будущее. Ребята эти в основном те, на плечах которых лежит репертуар, и они вполне достойны того, чтобы на них обратили внимание. Те спектакли, которые я перечислял, так или иначе уже были в Москве, и на них смотрели, есть какие-то новые, совсем свежие ребята. Но, повторюсь, это не то, что мы там специально как-то отсекали уважаемых товстоноговских артистов и привозили только молодых, нет, упаси бог.Время есть время, как говорил один из моих учителей: «Театр — это дело молодое и азартное». «Для молодых и борзых», как он еще говорил, такая вот история. Энергия молодости особенно, наверное, проявлена в «Джульетте», она просто кричит о своей молодости. И мне кажется, это для театра нормально, естественно и необходимо. Собственно говоря, ничего специального, просто посмотрите, что театр этот славен не только прошлым, но и будущим.По поводу взаимодействия прошлого и будущего. Я помню комментарии Лии Меджидовны Ахеджаковой, которая попала к вам в «Сказку про последнего ангела» и ходила по кулуарам Театра наций, где этот спектакль поставлен и до сих пор с аншлагами играют, и восхищалась тем, насколько ей комфортно, хорошо общаться со всеми этими молодыми ребятами, они ее подзаряжали энергетически. У вас в Петербурге в труппе как это взаимодействие происходит?Андрей Могучий: Примерно так же. Я думаю, что это закон жизни. Естественно, я набрал студентов и тоже хожу и подзаряжаюсь. Мы все там «пьем кровь младенцев» в этом смысле. Надо сказать, что и Лия Меджидовна в этом смысле отражает, мне кажется, лучшую часть своего поколения, которая любит молодежь, всячески ее поддерживает, то же самое я могу сказать и про корифеев БДТ — это и Алиса Бруновна Фрейндлих, и Олег Валерианович Басилашвили, молодежь для них очень важна. На какие-то студенческие показы приходили ветераны БДТ, и им было важно понимать, в какую сторону [двигаться], кто берет эстафету.

В свое время я набрал стажерскую группу, которая потом частично перешла в труппу, частично ушла из театра по объективным причинам. Сейчас эти люди составляют костяк театра, но в свое время я видел, с какой нежностью старики заботятся о молодых, понимая, как им трудно, как дрожат колени перед выходом на сцену — легендарную сцену легендарного театра. Все эти психологические зажимы старшее поколение снимало, не культивировало это. Это нормальное актерское братство. Я даже знаю, что они были удивлены и благодарны — я имею в виду, старшее поколение — художественному руководителю, то есть мне, за то, что я не мариновал молодежь, они сразу шли на сцену, сразу шли в главные роли. Я рисковал, иногда проигрывал, иногда выигрывал, но это казалось страшно важным: не держать их в третьем ряду, чтобы играть третьего гриба и восьмую морковку. Эти люди сразу же были брошены вперед, в авангард, и выдерживали все «взгоды» и невзгоды.Если возвращаться к поводам ваших гастролей, это в том числе ремонт. Помнится, в 2014 году основную сцену открывали очень торжественно после трехгодового ремонта.Андрей Могучий: Нет-нет, больше было.Даже три с половиной года, по-моему.Андрей Могучий: Ну, что-то такое, я уже боюсь сказать. Довольно долго.Казалось бы, все было так прекрасно и хорошо, и вот прошло несколько лет, и снова потребовался ремонт, причем питерские журналисты писали про серьезную осадку здания. Реально ли все это исправить и в чем все-таки причины такого необходимого второго ремонта после того масштабного?Андрей Могучий: Второй ремонт исправляет ошибки первого. Все ошибки стали вскрываться практически сразу после того, как мы приехали. Многие ошибки, будем их так называть, уже не видны глазу, зашпаклеваны, покрашены и замурованы. В этом смысле все, что там делалось строителями, стало очевидно только после того, как в подвале стала появляться вода. Эта вода стала затоплять важнейшие энергетические точки театра. ГРЩ — это главный распределительный щит, все электричество театра стояло в воде. То есть это было просто опасно для жизни и артистов, и зрителей, в любой момент мог просто вырубиться свет. Это вот такой был сделан ремонт. Я не берусь сейчас говорить, и не в моей компетенции разбираться, почему это было так сделано, но факт остается фактом. Я уж не говорю про какие-то косметические вопросы, они тоже были и есть, но возможно или нет за полгода исправить — мы все очень на это надеемся. Потому что, я думаю, что больше шансов не будет. Сейчас Министерство культуры реально проявило к этому повышенный интерес, реально в это включилось, и я вижу, как это реально воплощается, как реально работают люди.После первого ремонта даже, по-моему, до уголовных дел дошло с некоторыми подрядчиками?Андрей Могучий: Да-да, так и есть.Ошибки исправляются по всем фронтам?Андрей Могучий: По всем фронтам. Действительно, судов и дел во всех инстанциях было предостаточно. Многие сейчас расплачиваются частью своей жизни за это.В одном из интервью как раз после ремонта вы сказали, что когда вы стали художественным руководителем, вы стали одновременно и экономистом, и юристом. Как вообще вам удается удерживать все эти полномочия? Я знаю, что у вас есть очень сильный директор, понимаю, что она довольно деятельная, тем не менее, насколько для вас важно делегирование обязанностей и насколько вам легко их делегировать в каких-то хозяйственных, юридических и прочих вопросах?Андрей Могучий: Для художника, конечно, всегда травматично заниматься такого рода делами, проблемами, потому что, несмотря на то, что я заявляю, будто стал и тем, и тем, и тем, и тем, конечно, я не стал. Это достаточно поверхностное погружение в проблему, все зиждется на доверии и больше ни на чем. То есть я должен делегировать и, конечно, доверять, что я собственно и делаю. Но я почему так говорю? Потому что это в принципе вопрос достаточно большой и серьезный по организационному устройству театрального дела. Вопрос старый, болезненный, не разрешающийся никаким образом. Ни одна из схем, которые на сегодняшний день разработаны — приоритет художественного руководителя, когда я нанимаю директора и с ним заключаю контракт, ни другая схема, когда менеджер управляет театром и нанимает художника, ни равноправное управление театром — себя в полной мере не оправдала. Театр — это отчасти шизофрения, это всегда двойственность, она вшита в театре во все. Я все время это говорю актерам, потому что человек, который изображает, что он другой человек, становится персонажем, — уже в этом есть некое нездоровье.Особенно, когда у каждого человека по пять-шесть персонажей?Андрей Могучий: Да-да-да. Я могу долго про это говорить. Вот эта двойственность, заключенная в таком симбиозе или конфликте директора и худрука, это, конечно, тоже вшито в театральную систему. Во всех трех вариантах, о которых я говорил, есть плюсы и минусы, но удовлетворяющей всех версии нет. На мой взгляд, она возможна, но диалога я пока тоже по этому поводу не слышу никакого, хотя все трубят, кричат по этому поводу. Почему-то нет какой-то заинтересованности или энергии, которая бы актуализировала эту историю, все достаточно хаотично в смысле формирования какой-то идеологии государства по отношению к организации театрального дела. Театр, действительно, — явление аномальное, мне кажется, трудно подвергающееся просто менеджерской логике, исключительное, с точки зрения возможностей, которыми театр должен пользоваться. Вот сейчас долгие пошли дискуссии по поводу [закона о госзакупках] 44-ФЗ. Чтобы купить какой-нибудь огурец, надо заполнить миллион бумаг, отчитаться, что этот огурец был куплен для именно этого спектакля.Вспоминаем в том числе дело «Седьмой студии».Андрей Могучий: Конечно. Театр, как и любое творчество, — вещь спонтанная и непредсказуемая. У меня миллион примеров по этому поводу, когда в последний момент, прямо за час до премьеры ты понимаешь, что все не так, а надо вот так, и все, что было не так, ты должен отправлять на помойку, а делать все по-другому. Художник, я имею в виду в прямом смысле этого слова, живописец, имеет кисточку и краску, он может сколько угодно перерисовывать, а театр для того, чтобы обслужить эту художественную спонтанность, должен задействовать огромные тяжеловесные механизмы. В этом смысле все директора должны искать какие-то варианты выхода из ситуации.

Я уверен, что в основном, конечно, директора умеют и справляются с этим, но это не всегда просто, оставаясь в рамках законодательства. Законодательство должно учитывать специфику. А для этого нужна мощная серьезная дискуссия по этому поводу между финансистами, экономистами, менеджерами, художниками, где каждый должен доказывать и отстаивать свою правоту. Это так или иначе происходит, но, с моей точки зрения, медленно и непродуктивно. Сегодняшний репертуарный театр — это очень архаичная структура, которая не поспевает за темпом сегодняшней жизни, за темпом развития современного искусства, за темпом развития современной художественной мысли, и это, конечно, беда. В этом смысле страдают не только художники, но и зрители, и, собственно, театры, но и государство.В прошлом году пандемия сначала театры вообще парализовала, а потом, наоборот, вернула в них новую жизнь с новой силой. У вас в это время, если мне не изменяет память, появился мультимедийный проект — спектакли во вселенной Minecraft. Уже сейчас, спустя полтора года, кроме этого эксперимента и 75-процентной рассадки (в Питере 75%, а в Москве 50%), что еще осталось после пандемии хорошего и плохого?Андрей Могучий: Еще не прошло столько времени, чтобы все проанализировать, но одно я могу сказать: все поняли, что необязательно каждый день друг друга видеть на работе, отлично можно справляться с огромным количеством проблем удаленно.То есть освоили репетиции по Zoom?Андрей Могучий: Репетиции по Zoom нет, я не про репетиции, я говорю про менеджерскую сторону вопроса. Репетиции по Zoom для меня невозможны. Если это не цифровой проект, который в пространстве интернета и будет осуществлен, тогда я репетирую в цифре. Но если я делаю это в пространстве театра, я в этом пространстве театра и должен находиться. То, что зрители как-то яростнее воспринимают спектакли после пандемии, это тоже есть, это позитивное следствие. Особенно первые дни, когда после долгой разлуки все вышли на сцену, это был какой-то нервический, я бы сказал, процесс. То есть все с какой-то особой нервической энергией увидели друг друга, готовы были кинуться друг другу в объятия, я имею в виду, актеры на зрителей, зрители на актеров, это было какое-то безумие.

В этом смысле речь о том, что мы пока еще люди и пока еще не роботы, пока еще хотим друг друга трогать, смотреть друг на друга, обнимать друг друга и чувствовать друг друга, это свойство нашей уходящей, видимо, цивилизации, но тем не менее мы как-то в ней пребываем. Мы научились вот чему: из-за того, что частые ПЦР показывали, что актер [заболел], надо было резко менять, вводить [другого актера]. Все как-то с этим свыклись, отмены спектаклей тоже воспринимают без истерик, как это было в начале, когда это было настолько непривычно. Но сейчас и управление театра стало более гибким, и творческий процесс стал более быстрым. В этом смысле, наверное, это тоже плюс: все стали не такие заточенные на привычную жесткую схему существования, это всегда в этом смысле полезно, сбить прицел чуть-чуть, посмотреть, как можно по-другому, это для художника важно.

Мы с вами много говорили про молодых актеров, хотелось бы еще спросить про молодых зрителей. Вы в своих интервью упоминали про ваших детей, которые ходят и в БДТ, и в другие театры. Ваша дочка учится в Москве тоже на театральной специальности. Но наши слушатели или наши сотрудники редакции сталкиваются с проблемой, что дети не хотят идти в театр. Им условный TikTok, а может быть, даже и не условный, интереснее театра. Как эту тенденцию переломить?Андрей Могучий: Нет, она закономерна, ну что вы. Новое приходит на смену старому, и никуда от этого не денешься. Если будет потребность, если им будет интересно, они пойдут, нет — не пойдут. Я не сторонник что-то ломать, это все должно естественным образом развиваться. И театр в этом смысле должен меняться, и он меняется. Его формы меняются, он становится более камерным, он становится более подвижным, более разнообразным жанрово. То есть то, что раньше и театром-то называть было нельзя, сейчас называется театром. И хорошо, пускай так будет. То есть в этом смысле никаких противоречий я не вижу.

А вот такие монстры, как эти огромные государственные театры, все равно остаются. Пока они живы, они тоже должны это учитывать. Не в смысле того, что завлекать каким-то особенным образом молодежь в театры, нет, надо делать ту продукцию, которую ты считаешь нужной. Быть честным и делать то, что тебе кажется честным. Если ты не совпадаешь со временем, ну, к сожалению, театр это тоже терпеть не будет, потому что театр — это то, что сегодня. Не вчера, не завтра, а сегодня. Если сегодня более пассионарная история происходит в YouTube или TikTok, мы проиграем.

Но я думаю, что все равно, пока мы люди, пока мы не имплантируем в себя какие-то чипы, и пока мы наполовину не меняем себя на железки, мы все равно нуждаемся в каких-то тактильных проявлениях искусства. И в этом смысле тактильная или контактная история театра дает какие-то поводы для желания туда попасть.А вы лично за трендами того же TikTok следите ради интереса? Я заглядывала на ваш Facebook, последний пост, по крайней мере, открытый был от 2015 года. А вот в TikTok я нашла упоминание театра, даже какие-то зрители обсуждали будущие гастроли в Москве. Для вас тот же TikTok или Instagram — это важная площадка, чтобы чувствовать пульс времени?Андрей Могучий: Я в этом смысле не очень показательный человек. Я удалился из Facebook, потому что мне все это надоело. То есть я в этом смысле партизан. Как в «Матрице», знаете, такие люди. Я из цифрового мира ушел. В какой-то момент мне это было интересно, любопытно, я в нем присутствовал, я в нем активничал. Но это не потому, что я так кокетничаю, просто мне так естественнее и удобнее. То есть я исключил себя и не стремлюсь догнать то, что я догнать не могу. TikTok я смотрю, конечно. Это сейчас, наверное, единственная соцсеть, которую я смотрю.И каковы ваши впечатления?Андрей Могучий: Смешно.С другой стороны, ведь в TikTok размываются границы правильного и неправильного. Мне кажется, если он становится единственной площадкой для условного первоклассника, из которой он получает какой-то развлекательный или познавательный контент, то не может ли это говорить о крахе в обозримом будущем?Андрей Могучий: Деградации? Может, будет говорить, не знаю. Но вообще, единственное всегда плохо. Всего должно быть много и разного. В этом я убежден, закон этот был, есть и будет. Все должно меняться, все должно вырастать, все должно друг на друга влиять, конкурировать, опровергать, драться, выигрывать и прочее. Но время другое, и в свое время один из моих товарищей пошутил: приходят новые варвары, они не знают, кто такой Пушкин, может и не надо, появится у варваров новый свой Пушкин, новый свой Лермонтов, какие-то новые имена. В этом смысле я думаю, что человечество тоже идет каким-то таким естественным путем эволюции, когда неспособность переварить это огромное накопленное поле, иногда даже болезненное поле. Мы люди. Это идет естественное отторжение. Его тоже надо понимать и с пониманием к этому относиться, как-то это учитывать и стараться в этом тоже как-то жить.Вернемся напоследок к гастролям. Они заканчиваются, если мне не изменяет память, в конце октября, почти полтора месяца, потом вернетесь на основную сцену. С чем там будете открывать и сцену, и сезон? Есть понимание уже?Андрей Могучий: Отчасти есть, отчасти нет, потому что пандемия приучила нас к непредсказуемости. Это уже стало обычным делом. Не планируй, говорят тебе, обманешься. Поэтому мы планируем, но готовы к переменам. Планируем мы премьеру «Елизаветы Бам» Оскараса Коршуноваса по нашему ленинградскому классику Даниилу Хармсу. Планируем по еще одному нашему петербургскому классику Федору Михайловичу Достоевскому «Преступление и наказание» в постановке Мотои Миуры, японского режиссера. Я что-то сделаю, скорее всего. Может быть, даже два названия. Я в этом смысле стал суеверным, и даже боюсь произносить вслух, хотя уже, наверное, многие знают, что я буду делать. Но, может, я сделаю что-то совсем другое.

Продолжаем проект «Четыре», это современная молодая режиссура в Каменноостровском театре, у нас есть вторая сцена там. Каменноостровский театр замечательный, я попытался отдать его молодым. И Женя Сафонова, ну, она уже относительно молодой, но тем не менее, на мой взгляд, очень и очень качественный режиссер. «Перспективный» даже уже не буду говорить, потому что она состоявшийся режиссер, и я знаю, ее приглашают в Европу. Все отлично у нее будет. Я уверен, она будет выпускать премьеру в этом году. Будет Светлана Николаевна Крючкова делать спектакль по Ибсену «Привидение». Что-то мы сделаем с Эдуардом Степановичем Кочергиным, нашей легендой, по его новой книжечке. В общем, я думаю, что может быть любопытный спектакль.

Опять, видите, я все время осторожно говорю. Для меня БДТ тоже некий художественный проект, я же художником, надеюсь, при этом не перестал быть. Я управляю этим все равно как неким художественным процессом, создаю как художественный процесс. А художественный процесс все-таки непредсказуем.

Пускай все получится.

Источник

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

Оставить комментарий